«Суть моя — в дилетантстве». Интервью на «РосКоне»-2002 (16 февраля 2002 года)

Евгений Лукин говорит очень медленно, оглядывая каждое слово со всех сторон, потом передает. Из рук в руки, как нежную и хрупкую вещь. Подолгу молчит о чем-то своем, кажется напрочь забывая о чем его спросили… Но, когда мысль, совсем потеряна, она возвращается немыслимым изворотом.

 


 

- Я хочу спросить вас, - говорю я наконец. - Вы веруете в Бога?
У Сакердона Михайловича появляется на лбу поперечная морщина, и он говорит:

- Есть неприличные поступки. Неприлично просить у человека пятьдесят рублей в долг, если вы видели, как он только что положил себе в карман двести.
Даниил Иванович Ювачев. "Старуха"

 

Денис Евстигнеев: Евгений, я увидел людей старого закала, которые в своем мнении не зависят от окружающего мира и тяготеют к классической школе. Не боятся знать классику, не боятся ее пародировать. Как вы относитесь к традиции, к преемственности, к классицизму? К утрате традиции? Страшно ли это?

Евгений Лукин: Как и всякий нормальный человек… Хотя, конечно, это несколько с вызовом сказано. Собственно, я подразумеваю, что я - нормальный человек. Я, разумеется, начинал с самого лютого авангардизма и заканчиваю, наверное, тем, что вы называете классицизмом. Я сейчас тради… тради-ци-она-лист (с трудом выговаривает) или даже ретроград. И традиция для меня, действительно, - это главное. Все время идет опора: Пушкин, Державин и так далее. Было совершенно естественно, что, начиная с отрицания, по Гегелю, заканчиваешь утверждением. И, в общем-то, эта компания, о которой вы говорите, видимо, шла тем же самым путем, я подозреваю. (Голос Евгения начинает теплеть, когда он говорит о компании, из которой его так некстати вытянули давать интервью.) Они все прекрасно знают русскую литературу. Они именно на ней базируются, извините за зарубежное слово, а, кроме того, они все очень хорошие люди.

Денис Евстигнеев: Вам уютно в этой компании?

Евгений Лукин: (Долго молчит) Это - мое счастье, что я попал в эту компанию. Вернее, как… Я не знаю, в чем дело. Вроде бы наша православная традиция говорит, что мы приближаемся к последним временам. Материализм, тоже, явно по логике говорит, что с каждым годом, с каждым веком уничтожаются лучшие люди: честные, добрые, храбрые. Именно они умирают в первую очередь. Я не могу именно одного понять: почему вокруг меня столько хороших людей? Вроде бы по логике - неопровержимо это положение, а на практике - все по-другому. У меня такое ощущение, что я просто очень счастливый человек, потому что я попадаю именно в такие компании. Я не знаю плохих людей. Это такая странная особенность моей жизни.

Денис Евстигнеев: Евгений, вы - материалист?

Евгений Лукин: Опять-таки, елки-палки, по Гегелю. Опять происходит претворение одного в другое. Разумеется, я был воспитан в учении материализма. Где-то к тридцати годам, когда я наконец-то о чем-то задумался, я понял, что материализм так же недоказуем, как бытие Божие. Дело в том, что… Вернее, так… Даже повторю Владимира Соловьева: Бытие Божие также недоказуемо, как и все прочее бытие. Когда я понял, что материализм основывается на чувствах, на ощущениях, а идеализм основывается на логике… Для меня… Я понимаю, что я был перестарок, переросток… В тридцать лет поумнеть, это уметь надо. Надо раньше немножко это делать.

Денис Евстигнеев: Муж больших способностей созревает долго.

Евгений Лукин: Ах!.. Я никогда не был высокого мнения о своих способностях, но, слава Богу, что я хотя бы это понял. Что логика и ощущения, что разум и ощущения - они противоречат друг другу. И вот тут очень трудно оставаться материалистом. Я не могу себя назвать истинно верующим. Когда меня спрашивают, верую ли я в Бога, я отвечаю: я на него надеюсь.

Конечно же, я не вхож ни в один из существующих сейчас храмов. Когда я честно пытаюсь определить себя, я… ну, как это выразиться… ну, сам себе ересиарх. Дело в том, что я с двадцати лет, влюбившись в старославянский язык в институте, читая Евангелие, тетро-евангелие и так далее, и так далее… естественно, это не могло не оставить отпечаток на всем моем мировоззрении и на всей моей жизни. Но сказать, что я стал верующим и могу войти в какой-то храм… Веря в Писание, я, тем не менее, туда не вхож. Потому что я все это понимал сам, а не через духовника. Вот в чем дело. Нет такой конфессии, ни православной, ни баптистской, ни какой-либо другой… Вроде бы тоже верю, а не так. Естественно, не так, поскольку сам все понимал по-своему. Вот такие дела.

Денис Евстигнеев: Евгений, вы как-то влияете своими книгами на мир?

Евгений Лукин: Нет. И никто не влияет. Потому что, если бы книги хоть чуть-чуть влияли на мир, неужели не повлияли бы те же самые Шекспир, Гомер, Вийон, Сервантес? Ведь у нас в тылу такое, по сравнению с которым нам вообще головы поднимать не стоит. Если бы они хоть чуть-чуть на мир повлияли, мы бы уже жили в Золотом Веке. Я знаю, что есть возражение: а, может быть, если бы их не было, мы бы вообще не жили. Кажется, Толстой это сказал, что история не знает сослагательного наклонения. Я не удержался и развил эту фразу: вот потому-то она, дура, и остается все время на второй год. Но, тем не менее, история действительно не знает сослагательного наклонения. Во-первых, это недоказуемо. А во-вторых… во-вторых, я, наверное, сейчас промолчу, потому что эта мысль до конца не сформировалась. У меня есть такое ощущение, что нет влияния литературы на жизнь.

Вернее, влияние есть. Когда вождь прочел книжку и сказал: так быть должно в жизни. Утром встал, посмотрел в окно, а в жизни все, как в книжке. В условиях демократии - увы.

Денис Евстигнеев: Почему вы пишете?

Евгений Лукин: Потому, что я не могу не писать. Это, видимо, ушиблен с детства. Я забормотал стихами, чуть ли не от рождения, если верить родителям, и продолжаю бормотать по сей день. Это неисправимо.

Денис Евстигнеев: У вас, на мой взгляд, мощный артистический дар. Вы только что, в компании, совершенно профессионально читали стихи. Почему вы не пошли по пути артиста?

Евгений Лукин: Боюсь публики.

Денис Евстигнеев: Говорят, что чем больше страх артиста, тем больше этот артист может дать публике. Почему вы не стали преодолевать этот страх?

Евгений Лукин: Не знаю… Наверное, потому, что лентяй. Я действительно родился в актерской семье. Я все свое детство проболтался на гастролях. Постоянно сменялись города: Тула, Псков, Новгород и так далее. Почему я не стал актером, я не знаю. Наверное, все-таки дети в каком-то плане - отрицание родителей. Наверное, поэтому.

Денис Евстигнеев: Евгений, человек живет очень мало, достаточно, слишком долго?

Евгений Лукин: Ах… (Долго, долго молчит) Вот, самый, наверное, затруднительный вопрос из заданных. С одной стороны, я очень не хочу умирать. С другой стороны уже, наверное, ушло такое количество друзей, что все-таки хочется надеяться на встречу с ними снова, а, самое главное, я как всегда… Может быть, поэтому я не стал актером, что меня всегда вела неуверенность в себе. Я не уверен в собственных силах. Поэтому я очень боюсь, что я проживу лишнее. Потому что, как это в словаре Даля, стану мироедом. А в словаре Даля мироед - это вовсе не кулак. Это человек, который уже сам не может прокормиться, и которого уже кормит община. Разумеется, я говорю о каких-то творческих, что ли, моментах. Я слишком много насмотрелся на людей, которые пережили сами себя. Я очень не хотел бы стать таким же. Это самый страшный ужас моей жизни. Он преследует меня… я не скажу с детства, детства я не помню, с юности.

То есть, с одной стороны, хочется прожить подольше, а, с другой стороны, жить развалиной, которая все, что может - это может доставать своих близких… нет, я не очень боюсь, я очень не хочу этого. Я Бога молю, чтобы этого не произошло.

Денис Евстигнеев: Евгений, что такое ответственность?

Евгений Лукин: Будучи сам человеком безответственным и все время причиняющим неприятности, а то и просто беды своим близким, я не берусь ответить на этот вопрос.

Денис Евстигнеев: Для вас есть что-то на земле, что безусловно?

Евгений Лукин: Да, то, что я люблю. Вернее, те, кого я люблю. То, что я люблю, тоже. Если оно исчезнет, исчезнет все остальное. Я не знаю, как к этому определению отнесутся, если вообще отнесутся, философы, но вот есть близкие люди, есть люди, которые, как ни странно, меня понимают, те же читатели, кстати - это то, что держит меня на этом свете. Если все это исчезнет, исчезну и я.

Денис Евстигнеев: Что такое музыка?

Евгений Лукин: В отличие от Михаила Глебовича Успенского я слуха лишен полностью. Мне медведь на ухо наступил. Поэтому я и всегда занимался тем, что называется авторской песней. Я всегда писал стихи. Но было время, когда стихи было публиковать невозможно. Тогда возникла гитара. Тогда возникло изложение этих стихов под гитару. Нет, я, конечно же, готов слушать, и меня потрясают некоторые классические вещи… Я не уверен, что употребляю правильные термины, именно потому, что я безграмотен в этой области.

Миша (Михаил Успенский - прим. редактора) вот говорил про Баха… Бах - да! Он меня поражает. Я цепенею, как ни странно, от "Чардаша" Монти. От самых неожиданных вещей, от негритянских вот этих спиричуэлс. Здесь у меня совершенно дилетантские предпочтения. Есть вещи, которые у меня шерсть на загривке приподнимают, но они самые разные. Это может быть Бах, это может быть Армстронг. Это может быть настолько все случайно… Я здесь просто не специалист, и могу сказать только: нравится, не нравится. В этом плане: поднимает шерсть на загривке или нет.

Денис Евстигнеев: Тот мир, который вы описываете, у него же есть какая-нибудь задача? Вы можете предположить, какова может быть его задача? Для чего он существует?

Евгений Лукин: Я описываю один и тот же мир. Дело вот в чем. Смотря о какой вещи будет идти речь. Но, если все их взять, вот так оглядываясь, каждая фантастическая вводная была мне нужна исключительно для того, чтобы прояснить тот мир, в котором мы живем. Цель, смысл, вообще наличие смысла в этой жизни. Фантастика - она хороша как эксперимент. Все-таки реализм, он больше хорош для наблюдения. Фантастика - это в большей степени эксперимент. Хотя, конечно же, эксперимент возможен и в реализме: все рассказы Шукшина - это эксперимент. Вся разница, все отличие от фантастики состоит в том, что он вводит туда не инопланетянина и не черта, а какого-нибудь чудика, какого-нибудь придуманного им зека, с которыми он, судя по всему, знаком не был, и наличие этой вводной выворачивает наизнанку всю ситуацию. Позволяет ее увидеть яснее, препарировать вот в таком плане. Тоже самое и построение иного мира. Да невозможно построить иной мир. О чем бы я ни писал - мы просто не знаем другого мира. Есть только мы, есть только наши взаимоотношения. Я их могу переместить в любую плоскость, но только с одним условием: от этого отношения людские станут яснее. Вот для чего мне нужна фантастика. Это инструмент для понимания действительности, это скальпель для понимания действительности. Это только кажется, что… сейчас уже начинают говорить, что я вообще не фантаст. Для меня самого это загадка. Ну, вроде, все как у людей, все как у фантастов. Вот, пожалуйста, чертик выпрыгнул, вот домовой, вот какой-то инопланетянин на летающей тарелке, у которой ногу в каком-то колхозе свинтили. Но… понять нас, понять себя. Вот для чего мне необходим этот прием. В том числе и построение иных миров. Я давно себя ловлю на той мысли, что я доказываю и себе, и читателю, что, в какой мир нас ни перенеси, мы мир этот русифицируем, и все пойдет по определенным рельсам, по определенным тропинкам, по определенным колеям. Примерно так.

Денис Евстигнеев: Есть такая фраза: книга - это бескровный эксперимент над миллионами людей.

Евгений Лукин: Вот (с некоторым, не совсем понятным удовлетворением в голосе). Вот почему я боюсь журналистики. Потому что журналистика - это эксперимент над живыми людьми.

Денис Евстигнеев: Это кирпич в мой огород?

Евгений Лукин: Нет, нет. Конечно же, нет. Это просто объяснение, почему я так и не сумел стать журналистом. Я хотел стать. Я… не знаю… я боюсь быть судьей. Мне проще работать с выдуманными людьми. Кстати, вот этот серебряный "Интерпресскон", который мне дали за "Тружеников зазеркалья", я ведь эту маленькую повестушку так и начинал. Я так людей и называл: Борис Завгородний, Сергей Синякин… Я просто своих, так сказать, знакомых делал персонажами. И вот в какой-то момент возникает ужас: я оперирую живыми людьми. Я срочно начал менять внешность героев. Я срочно поменял им имена, отчества, фамилии. Потому что действительно возник ужас. Я просто боюсь.

Денис Евстигнеев: У вас было такое, что то, что вы написали, исполнялось?

Евгений Лукин: В отношении меня - да. Стихи, в-основном. Странно, вот, в детстве было такое, сейчас, так сказать, наивное, полное мальчишеского экстремизма четверостишие. Процитирую:

Перепроверить, перелистать,
Всмотреться в прописи пристально
И, переправив, переписать
Все прописные истины.

Понятно, что школьное что-то… но, когда оглядываешься, понимаешь, что всю жизнь я этим и занимался. Я подвергал сомнению и переписывал прописные истины. Для себя самого. И, что удивительно, что загадочно для меня, еще для какого-то контингента читательского. Я был ужасно удивлен, когда обнаружил, что у меня есть читатель.

Денис Евстигнеев: Почему вы не подстраиваетесь под окружающий мир?

Евгений Лукин: (Сердито) Ну, потому, что у меня цели были другие. Дело в том, что, возвращаясь к какому-то из предыдущих вопросов… Я писал для того, чтобы, ну как это сейчас говорится, не сдохнуть духовно, ментально, еще как-то там… У меня всегда был страх. Мы с моей первой женой, соавтором, Любовью Лукиной… У нас был ужас вот перед чем: как бы не закиснуть, как бы не превратиться в протоплазму. Зачем-то тебе мозг дан. Ты обязан переработать этот мир… все-таки есть у меня какая-то вера. Все-таки придется мне дать об этом мире отчет. Что ты об этом мире понял? Вот я и пытаюсь его понять. Вот, тебе дан этот Божий мир. А, вот дальше, в меру сил… я пытаюсь его понять, а инструмент, как ни странно - фантастика и стихи.

Царствие ему небесное, Шефнер говорил, что фантастика - это продолжение поэзии иными средствами.

Денис Евстигнеев: А вы его видели?

Евгений Лукин: Я его видел только… Его вывели перед нами, буквально под ручки. И, вдруг, вот этот вот старичок, чуть ли не пионерчиковым молодым голосом, начинает говорить то, что лет двадцать назад прозвучало бы, но с той же убежденностью. То есть из зала я вышел ошарашенным. По натуре я циник, скептик и так далее, и вдруг такая вот вера в то, что все будет хорошо, что впереди что-то светлое. Я видел это всего один раз, хотя читал постоянно и очень уважал этого человека.

Денис Евстигнеев: Вы верите в будущее?

Евгений Лукин: Вопрос-то общий больно.

Денис Евстигнеев: Вы верите в Россию, в то, что у нас будет что-то хорошее? Что вы это будущее застанете?

Евгений Лукин: Ну, в крайнем случае, ответ можно будет вырезать, верно? Ну, уже начиная с того, что будущего у меня не будет, это понятно. Дело вот в чем: когда смотришь на русскую историю, то возникает такое интересное чувство, что, на какую точку временной оси палец не поставь, все равно получится, что это было будущим, а это - прошлым. Ну почему же будущее и прошлое так похожи друг на друга? Они непрерывны. И, вот, я помню, Стругацкий очень как-то… То ли я с ним не согласен, то ли он со мной. Я понимаю, что это не сопоставимо - я и он. Он все еще был убежден в этом вертикальном прогрессе. А у меня все время возникает образ кружения по этому замкнутому пространству.

Денис Евстигнеев: Почему вы хотите вырезать свой ответ из интервью?

Евгений Лукин: Когда я услышал, как… Я не смотрю телевизор, у меня не было телевизора, я ненавижу телевизор. Дочь жены нам преподнесла такую мину под Новый Год. Взяла и подарила такой вот небольшой телевизор (показывает на маленький Samsung, старающийся спрятаться в углу.) И я, естественно, как человек, у которого чешутся пальцы нажать какую-нибудь кнопку, начал его потихоньку смотреть. И когда я увидел, как все побежали ловить беспризорных, потом побежали заниматься спортом, я вдруг понял, что мы так же уязвимы, как и в девяносто первом году, что мы, оказывается, ничему не научились. Что Россия может распасться с той же легкостью, с какой распалась моя Родина - Советский Союз. Когда она распалась, мне был сорок один год, а я - человек упрямый, я ничего не захотел менять. Свою позицию определил, как некропатриотизм. Такое вот направление. Конечно, сделал не все, что мог. Метнуло меня в Приднестровье. Еще куда-то… где-то я там чего-то якобы пытался сохранить крохи того, что ушло со всем своим плохим и хорошим. Просто я очень трудно меняю привычки. Может быть, несколько сбивчиво, но вот так вот…

Денис Евстигнеев: Ваша главная книга впереди?

Евгений Лукин: Бога молю, чтобы это случилось. Потому что с каждым годом писать все труднее. Причем это началось с того момента, когда начал писать.

Денис Евстигнеев: Если вам придется полностью измениться, потому что мир полностью поменялся, то вы предпочтете оставить эту жизнь, или принять все как есть?

Евгений Лукин: Нет, самоубийства быть не может. Я слишком боюсь смерти и слишком люблю эту жизнь. И потом… мир уже изменился. Дело в том, что у меня были очень сильные разногласия с тем миром, который ушел. Даже, не у меня с ним, а у него со мной.

Денис Евстигнеев: Кто вы? Воин, философ, пророк?

Евгений Лукин: Я не воин и не философ. Я - мещанин. Пушкин говорил, что он - мещанин. Булгаков говорил, что он - мещанин. Я всегда играл против жизни. Я всегда пытался ее на тактических маневрах обмануть и выгородить для себя какое-то пространство для отместки этой же самой жизни. А отомстить я ей мог только одним образом: понять ее. Больше никак этой жизни отомстить нельзя. Точно так же, как я обыгрывал цензора, точно так же я обыгрываю рынок.

Денис Евстигнеев: Вы - игрок?

Евгений Лукин: В том, то и дело, что нет. Я запретил себе брать в руки карты. Видимо, все-таки действительно… Дело, наверное, в том, что игра у меня настолько важная, что на мелкие игры нельзя просто растрачиваться. У меня слишком мало сил. Слишком мало тех серых клеточек, о которых любит говорить Эркюль Пуаро, чтобы я на что-то еще… Я чувствую, как меня эта жизнь обкусывает. Я, между прочим, неплохо рисовал карикатуры. Я сейчас не рисую…

Беда в том, что слабоват я для поиска Истины, потому что, когда понимаешь, насколько глубоко работали все те же философы… Все-таки литература - это всегда дилетантство. Но это и выход. Нет специальной подготовки. У музыканта есть сольфеджио, у художника есть вся эта светотень, вся эта академическая школа. А в литературе ничего этого нет! Не считать же в самом деле грамотность за основу литературы. Так что суть моя, наверное, все-таки в дилетантстве.

Комментарии

Сообщения не найдены

Новое сообщение