Альманах «Конец Эпохи», выпуск 34

119.00 Р
KE00005
Есть
+
Оптовые цены:
Кол-во 5+
Цена 100.00 Р
Отложить

Литературный альманах «Конец эпохи», выпуск 34

Обложка: К. Метлицкая

Оформление: П. Воронцов, М. Кустовская

Иллюстрации: О. Даниленко, А. Казинская, В. Лис, Ю. Меньшикова, К. Метлицкая, С. Орлов, Е. Стерлигова, Е. Фирсова

Над номером работали
Т. Головкина, С. Евсюкова, М. Кустовская, Е. Ливанова, Л. Лобарёв, М. Микаэлян, Ю. Морозова

Мягкий переплет, 118 страниц, иллюстрации. Формат 110х190.

Подписано в печать 10.07.2008
Тираж 300 экз.
Отпечатано с готового оригинал-макета ПТФ <Экон-Информ>, г. Москва
Заказ № 2311

Сообщения не найдены

Написать отзыв

Литературный альманах «Конец Эпохи» публикует поэзию и прозу современных авторов. Магический реализм, городские сказки, фантастика и новая мифология; литературные аллюзии, метатекст и игра... С нашей точки зрения литературные миры и герои не менее реальны, чем настоящие города и живые люди, а окружающая действительность настолько богата и пластична, что в ней возможно всё.

В НОМЕРЕ:

Юрий Смирнов «Стратегический резерв»

Жёсткие верлибры препарируют современность, густо замешивая реальность рабочих кварталов и криминальных разборок на архетипах сказок и легенд.

Екатерина Перченкова «Finding Neverland»

Доктор Хаус встает в один ряд со Снежной королевой, а Советский Союз ничем не уступает Атлантиде. Старые сказки получают новую жизнь, если за дело берется поэт, обладающий способностью пристально вглядываться в ткань бытия, где реальность и вымысел сплетены неразрывно.

Бахыт Кенжеев «Рукописное время»

Бахыт Кенжеев стал знаменит еще в семидесятые. Его стихи кажутся хрустально прозрачными, как вода, но таят в глубине бесконечную плотность смыслов.

Екатерина Сокрута «Со скоростью слова»

Стихи Екатерины Сокруты обманчиво просты, а ее лирический герой оптимистичен, любопытен и отважен – большая редкость в наше время. Если такие рыцари отправляются на поиски истины – они обязательно ее находят.

Евгений Сусоров «Письма кавалера д'Альби»

Герой этой маленькой поэмы о любви и сам не понимает, где находится: среди заводских окраин Свердловска или под Ла Рошелью во времена гугенотских войн. Но ему - как и читателю - это совершенно неважно.

Виталий Серафимов «Девять»

Автор наделяет своего героя известным кошачьим свойством и смотрит, как тот распорядится подарком.

Александр Бачило «Дом на холме»

Тесная хрущёвка становится космическим кораблем. Тот, кто в это поверил, получит шанс спастись с планеты, которая стремительно перестает быть домом... Или наоборот?

Эли Бар-Яалом (Хатуль) «Адамбо»

О свободе и бессмертии беседуют мастер-кукольник и его творение. И оказывается, что человеку есть чему поучиться у куклы.

Сергей Стрелецкий «Дунька»

Если новое сверхмощное оружие воодушевляет армию, так ли важно, что оно собой представляет – и существует ли вообще?

 

ОБ АВТОРАХ

БАР-ЯАЛОМ ЭЛИ (Хатуль) родился в 1968 году в Ленинграде, с 1974 года проживает в Хайфе (Израиль). Пишет стихи и песни с середины 80-х годов. Прозу на русском языке - с конца 90-х, кроме того пишет на иврите и других языках. Стихи печатались в различных изданиях - от российской <Литературной газеты> до израильского <Иерусалимского журнала>. Автор множества сетевых публикаций. В 2003 году вышел диск песен <Давай придумаем формулу?>. Активный участник РИ-сообщества. В <Конце Эпохи> публиковались подборки стихов <Петушиное слово> (№2 2001) и <День рождения поэта> (№1 2007), рассказы <Переведи меня> (№2 2005), <Затмение>, <Иппокрена> (№1 2006) и <Скрип-щёлк-мяу> (№2 2006). В 2007 году вышли книга стихов <Горизонтальная луна> и диск песен <Опасная профессия>.

БАЧИЛО АЛЕКСАНДР родился в 1959 году в Искитиме (Новосибирская обл.), с 1962 года жил в Новосибирске. Писатель, сценарист, участник КВН НГУ. С 1983 года постоянно публикуется в сборниках и периодике, с 1990 года член СП СССР (СП России). Автор нескольких фантастических книг (<Ждите событий>, <Незаменимый вор>, <Академонгородок> и др.). Сценарист нескольких популярных программ (<ОСП-студия>, <Несчастный случай> и др.) и телесериалов, а также фильма-пародии <Ночной базар>. С 1999 года живёт и работает в Москве.

КЕНЖЕЕВ БАХЫТ родился в 1950 году в Чимкенте. С 1953 года жил в Москве, а с 1982 года живёт в Монреале. Поэт, прозаик, критик, публикуется с 1972 года. Один из основателей поэтической группы <Московское время>. Автор нескольких романов и двенадцати поэтических книг. Стихи и проза постоянно публикуются в отечественной и зарубежной периодике. Лауреат литературных премий, в том числе премии <Анти-Букер> 2000 года, участник многих поэтических фестивалей.

ПЕРЧЕНКОВА ЕКАТЕРИНА (Энди) родилась в Жуковском (Московская область) в 1982 году. Начала писать в 1994 - стихи и малую прозу. Автор-исполнитель, лауреат нескольких фестивалей авторской песни. Участник РИ-сообщества. В <Конце Эпохи> публиковался рассказ <Версификатор> (№2 2001). Живёт и работает в Жуковском.

СЕРАФИМОВ ВИТАЛИЙ (Serafimm) родился в алтайском городе Камень-на-Оби в 1970 году. С 1986 живёт в Новосибирске, где пербрал несколько профессий, в настоящее время работает журналистом. Рассказы и статьи публиковались в российской и украинской периодике. Кроме того, сейчас к выходу готовится книга рассказов <Записки ангела>.

СМИРНОВ ЮРИЙ родился в Кировограде в 1973 году. Пишет стихи, постоянное место публикации - свой блог в интернете.   <Стратегический резерв> - дебютная внесетевая публикация автора.

СОКРУТА ЕКАТЕРИНА (Velsa) родилась в Донецке в 1982 году. Сочиняет с детства как стихи, так и прозу, тексты неоднократно публиковались в сборниках. Пишет диссертацию по теории литературы. Сейчас готовится книга стихов в издательстве <Геликон>.

СТРЕЛЕЦКИЙ СЕРГЕЙ (Сергей Бережной (Баррос)) родился в 1966 году в Севастополе. Пишет с конца 80-х как стихи, так и прозу. Автор-исполнитель. Активный участник фэндома. Автор десятков критических и публицистических работ о фантастике. Принимал участие в издании многих фэнзинов первой половины 90-х. Активно публикуется в периодике (<Locus>, <Нева>, <Если>, <Полдень, XXI век> и др.). Лауреат нескольких цеховых премий. Участник семинара Б. Стругацкого. Член жюри <АБС-премии> (Общенациональная премия имени Стругацких). Живёт и работает в Санкт-Петербурге. В <Конце Эпохи> публиковались подборки стихов <Повторения> (№1 1999) и <Графическое> (№2 2005).

СУСОРОВ ЕВГЕНИЙ (Эжен д'Альби) родился в 1967 году в Екатеринбурге. Пишет с конца 80-х - стихи, прозу, публицистику. Автор-исполнитель. По основной профессии - журналист, работал в газетах <На смену!>, <Вечерний Екатеринбург>. Активный участник РИ-сообщества. Стихи публиковались в периодике и сборниках, а в 2007 году вышла книга стихов <Триумфатор>. В 2000 году в <АСТ> опубликован роман <Носители перстней>. Также вышли диски песен <Дорога на юг> (2000), <Галльский синдром> (2005), <Страж порога> (2005). В <Конце Эпохи> публиковались поэма <Сны о дуэли> (№1 2001) и подборки стихов <Реинкарнации> (№3 2006) и <Галльский синдром> (№3 2007).

Юрий Смирнов (Кировоград). СТРАТЕГИЧЕСКИЙ РЕЗЕРВ

ТОЛКИН-БЛЮЗ

Он приползает с работы ночью.
Со своей задрипанной бутик-фабрик.
Разбивает в кипящее масло яйцо.
Устало смотрит в гладкую стену.
В кресле сидит белый старик.
И говорит: милок, отнеси-ка кольцо
В Магнитогорск, к мёртвому мартену.
Дам тебе двадцать пять тысяч евро.
Нет, говорит наш герой,
Сумма такая не стоит нервов,
Нафиг мне такой геморрой.
А если речь о спасении мира? -
Интересуется старичок.
Мир не спасают за такие деньги,
Пошел нахер, старый торчок.
Хлопает дверь. Петля кричит сойкой.
Он намазывает маслом тост.
Допивает пиво, падает в койку.
Вытягиваясь во весь свой невеликий рост.
И вдруг подпрыгивает, как ужаленный
Странной зимней дохлой пчелой.
Если бы он был девушкой,
Тринадцать раз воскликнул бы <ой!>
Как он попал в мою квартиру?
Бандюки, менты, фээсбэ, сюртэ?
Достаёт хорошо пристрелянный в тире
Хоть и бэу, но все же тэтэ.
Старик звонит в дверь в полвторого ночи
Просит: пусти, я замёрз, сынок.
Они долго сидят на кухне,
Пьют кедровый литр под сырок.
Утром он набирает отдел кадров.
Я увольняюсь, зарплату - дарю.
В съёмной квартире какие-то люди
Кланяются ему, как царю.
Суровый гном с автоматом узи,
Прокуренный нарк с алмазным копьём,
Соседский бандит по кличке Кузя -
Он шутит: идём или пьём?
Старик говорит чёрным шёпотом -
Ради святого, не трогай кольцо.
Они осторожно идут по лестнице.
Тридцать пять вариантов развития сюжета
Из тридцати шести возможных
Можно назвать <печальным концом>.

 

СНАРЯДЫ

Лейтенант Александр Чурин,
Командир артиллерийского взвода,
В пятнадцать тридцать семь
Девятнадцатого июля
Тысяча девятсот сорок второго года
Вспомнил о боге.
И попросил у него ящик снарядов
К единственной оставшейся у него
Сорокапятимиллиметровке.
Бог вступил в дискуссию с лейтенантом,
Припомнил ему выступления на политзанятиях,
Насмешки над бабушкой Фросей,
Отказал в чуде,
Назвал аспидом краснопузым и бросил.
Тогда комсомолец Александр Чурин,
Ровно в пятнадцать сорок две,
Обратился к дьяволу с предложением
Обменять душу на ящик снарядов.
Дьявол в этот момент развлекался стрелком
В одном из трёх танков,
Ползущих к чуринской пушке,
И по понятным причинам,
Апеллируя к fair play и законам войны, *
Отказал.
Впрочем, обещал в недалёком будущем
Похлопотать о Чурине у себя на работе.
Отступать было смешно и некуда.
Лейтенант приказал приготовить гранаты,
Но в этот момент в расположении взвода
Материализовался архангел.
С ящиком снарядов под мышкой.
Да ещё починил вместе с рыжим Гришкой
Вторую пушку.
Помогал наводить.
Били, как перепелов над стернёй.
Лейтенант утёрся чёрной пятернёй.
Спасибо, Боже, - молился Чурин,
Что услышал меня,
Что простил идиота...
Подошло подкрепленье - стрелковая рота.
Архангел зашивал старшине живот,
Едва сдерживая рвоту.
Таращила глаза пыльная пехота.
Кто-то крестился,
Кто-то плевался, глазам не веря,
А седой ефрейтор смеялся,
И повторял:
Ну дают! Ну, бля, артиллерия!

 

ГРАМЕРСИ

Ночью они подъезжают к развилке дорог.
Сэр Мордред на Лексусе,
Сэр Гарет на Порше,
Сэр Галлахад на Паджеро.
Выходят, курят, молчат,
Слушают тьму.
Сэр Галлахад прерывает молчание -
Вот и пришлось нам расстаться,
Благородные сэры.
Кэш поделили,
Документы надёжные,
Погоня отстала.
Его прерывает сэр Мордред -
Жаль покидать Камелот.
Может, вернёмся?
Мы ещё в силах.
Пушки возьмём у барыги
В Черёмушках.
Сколько их?
Сотня?
Разве когда-то нас это пугало?
Ему отвечает сэр Галлахад
Весьма недовольно -
Тебе тридцать пять,
Мне тридцать восемь.
Они молоды
И голодны, как драконы.
Они нас положат на въезде.
Радуйся, что оторвались.
Сэр Модред его вопрошает -
Теперь мы куда?
Сэр Галлахад говорит -
Теперь нету мы.
Теперь врассыпную.
И лучше на несколько лет
Затаиться.
Сэр Мордред кивает.
Сэр Гарет молчит
И смотрит на небо.
Потом улыбается,
Садится в свой Порше
И уезжает.
Назад.
Это любовь, благородные сэры.
Сэр Мордред смеётся,
Садится в Паджеро
И уезжает.
Назад.
Это прекрасная дружба.
Сэр Галлахад пожимает плечами,
Садится в свой Лексус
И уезжает.
Назад.
Это идиотизм.
Он понимает.
Но это счастье.
Дорога. Рассвет.
Смерть неминуема.
Нет вариантов.
Есть варианты.

 

Виталий Серафимов (Новосибирск). ДЕВЯТЬ

(отрывок)

- Рыж пекарит, остальные - за мной! - скомандовал Лёнька и все послушно выстроились за его спиной, ожидая своей очереди.
Рыж приготовился: его задачей было вернуть консервную банку на кирпич, если её собьёт Лёнька, - и успеть добежать первым до места броска, пока Лёнька не схватил свою меткую палку и не вернулся сюда сам.
Бросок. Самолично выточенная палка бросавшего с торчащим гвоздём <для баланса> должна была миновать Рыжа, но попала точно в висок. Кто-то бросился врассыпную с криком <Шухер!>, кто-то оцепенел. Только Ленька подбежал к упавшему, осторожно дотронулся до откинутой головы, из которой торчал злополучный гвоздь и рявкнул назад...
- Звоните в <скорую>, чё стоите!
Когда приехала <скорая>, Рыж уже сидел, отковыривая корочку загустевшей крови со свитера, и вяло отбуркивался от ошарашенного Лёньки. Рядом лежала дубинка с торчащим гвоздём, почти полностью покрытым чем-то вязким. В больницу Лёнька поехал вместе с Рыжем - врач качал головой и просил больше его так не разыгрывать. Перед тем как отпустить Рыжа домой, он ещё раз посмотрел на залитый кровью свитер, что-то хотел сказать, но промолчал, пожав плечами.

 

Екатерина Перченкова (Жуковский). FINDING NEVERLAND

ДЕТКИН ДОМ

Так доживаешь до пятой по счёту осени - мятая майка, крошки печенья в кармане, - и вдруг понимаешь - никто никогда не спросит: <Чьи у тебя глаза, неужели - мамины?>. Ходишь ничейный. По-нашему, это шок. Смотришь в окошко, щиплешь на скатерти бахрому. Нянечка в сером платье убеждает: учи стишок, вымой шею и уши, вдруг приглянёшься кому.

Нет, я не плачу, всё вообще хорошо, что-то попало в глаз, в переносице жарко и колко, не отвлекаюсь, сижу и учу стишок о маме с папой и новогодней ёлке. Потом у окна наблюдаю, едва дыша: мальчик гуляет с мамой и булочку птицам крошит, она ему поправляет колючий шарф и говорит, наверное, <мой хороший>...

Всё может быть - вот тебе и благая весть, вот тебе слово, которое громче выстрела... Я повторяю нелепое <даждь нам днесь> нехотя, не задумываясь о смысле, заучиваю наизусть со второй попытки, а мысли ползут, как сквозь ржавое решето: надежда стоит хорошей камеры пыток, верно и дёшево - в общем, самое то... <У других всё как надо, а ты получился чудом, и живешь как попало, и бродишь себе в потёмках, говорю тебе - чудом, а если не так - откуда у тебя под ребром рыболовный крючок, детёныш?>

После прогулки всем надо убрать ботинки, переобуться в тапочки, а потом получить три фломастера и сочинить картинку к благотворительной выставке <Дети рисуют дом>...
Вот ведь дурная затея: кому там давить на жалость, выводя на бумаге знакомый до слёз в глазах
свой детский дом,
имеющий форму шара,
голубой и зелёный,
с белыми шапками на полюсах...

 

ГАММЕЛЬН - XXI

думаю - вот догнать бы, схватить его за плечо, -
в горле комок, под ребром иголка, в кармане камень -
встать во весь рост и выдохнуть, горько и горячо:
я слышал, как вы уходили. можно мне с вами?

я же не кто попало, я слышал флейту,
можно сказать, мы тысячу лет знакомы...
<там за рекой пограничники, а у тебя сигареты;
спичку зажёг - и спалился, сиди-ка дома>.

с ним бесполезно спорить и без толку отрицать -
он знает, что делает, сдержан и осторожен:
<им по двенадцать лет, а тебе тридцатник,
выдохнешься и отстанешь - мы ждать не можем...> -

будто держал за горло и вдруг разжал
пальцы, и вот стою, повторяю шёпотом:
не больно-то и хотелось, катись, пионервожатый,
катись оно всё к чертям, пропади всё пропадом...

...холодно. виноград не успеет к осени вызреть.
самое время жить размеренно и спокойно.
взять себя в руки. вычеркнуть всякий вымысел.
держать хорошую мину и заливать оскомину -

чем попадётся, чем крепче, тем лучше, благо нашёлся повод,
слышать ночами сквозь сон - и не поднимать головы -
как разбивает камни подземное сердце города,
как под его ударами вздрагивают мостовые,

и говорить ему: всё в порядке, успокойся, всё хорошо,
то, что я здесь и жив, - чем тебе не верность,
последний, кто слышал флейту  - и всё-таки не ушёл.
можешь спокойно спать.
я никуда не денусь.

 

*  *  *
Учись обезвреживать мины, если уходишь на дно.
Не ныряй в незнакомом месте, там, где страшно и глубоко.
Над горизонтом оранжевый шар, а под водой темно,
И то, что нельзя увидеть, можно потрогать рукой.
Не хватит времени сосчитать, сколько кладов хранит вода,
Зелёная на просвет и чернеющая ко дну.
А мне до сих пор интересны утонувшие города,
Их крыши, трубы и провода, ушедшие в глубину
Их корабли и лодки - от вёсел до парусов,
Булыжники мостовых и одежда ночных бродяг...
И как жили те, чьи мёртвые кости впитали морскую соль,
И что у них было, кроме памятников вождям.
Знаешь, у самого дна в воде - солоно и горячо,
Знаешь, в одном из этих домов, в сундуке у стены -
Мой школьный ранец, настольная лампа, и октябрятский значок,
И прочее бестолковое наследство бывшей страны.
Там почерневшее дерево, и зелёная медь,
И какие-то ржавые штуки, что остались с последней войны,
Их лучше не трогать и в их сторону не смотреть.
Ветер ложится на воду. Ночь будет короткой.
Мы по воде пускаем плоские камни
С кем-то, сидя под гаснущим солнцем на перевёрнутой лодке,
Мы растворяемся в море, и солнце рисует нас заново,
Обводит лучами лица, запоминает приметы -
Растрёпанных и загорелых, смеющихся без причины.
И тот, кто сегодня рядом, шепчет мне на ухо: детка,
Семьдесят лет Атлантиды в крови - это неизлечимо,
Это как шрам под рёбрами или как чёрная метка,
Это уже не важно - всё потому, что скоро
Мы оставляем море, ты понимаешь, детка,
Мы возвращаемся в свой, ещё не подводный, город,
Заживо опрокинутый в зеркало мокрой площади,
Там, где текут размытые чернила ночных теней.
Он говорит мне: детка, ты слышишь дождь -
Он будет идти сорок дней...

 

Александр Бачило (Москва). ДОМ НА ХОЛМЕ

(отрывок)

- А это правда здесь? - осторожно спросил я.
Управдом не ответил. Укусив бутерброд, он разглядывал наши чемоданы.
- Вас кто прислал?
- Извините... - Марина поспешно подошла ближе. - Мы обещали, что не скажем. И даже клятву давали. Зачем же подводить человека?
Управдом оглядел её цепким сизым оком с головы до ног.
- А он, человек ваш, не предупредил, что ли, вас?
- О чём?
- О чём! Что с вещами нельзя!
- Н-нет...
- Ох, люди, люди... только о себе думают! - Он небрежно откинул крышку мусоропровода, швырнул бутерброд в темноту и снова грохнул крышкой. - Корабль ведь не резиновый! - наставительно продолжал он, вытирая руки об себя. - А желающих - ох как много!.. Пошли!
Из глубины своих трикотанов он вытянул связку ключей на длинном ремешке и отпер низенькую, обитую жестью дверь под лестницей. За дверью было темно. Ступени круто уходили вниз.
- Чемоданы - в подвал, - заявил управдом. - Там слева на стенке выключатель. Да за собой не забудь вырубить! Как управитесь - заходите во вторую квартиру с документами, встанете на очередь.
- А большая очередь? - спросила Марина.
- Кому как. Некоторые вторую неделю сидят, да без толку!
Мы переглянулись. Час от часу не легче!
- У нас ребёнок маленький! - сказала Марина. - Он и так уже плачет...
- Эх, гражданочка! - Управдом укоризненно покачал головой. - Тут взрослые мужики плачут как малые дети! Кому ж охота оставаться на верную смерть? Своя рубашка к телу-то ближе... Чего там, в городе, слышно?
- Да ничего нового, - вздохнул я. - Ждут.
- Дождутся, - покивал управдом. - Барнаул-то, говорят, уже не наш...
- Черепаново ночью сдали, - сказал я.
- Ох, ё-моё! Что ж это будет такое?! - Он заторопился. - Да бросай ты пожитки свои скорей! Мне идти надо!
Я торопливо спустился по ступенькам в кромешную тьму и, не выбирая места, сунул чемоданы к стене. Управдом ждал меня наверху, нетерпеливо позвякивая ключами.

 

Бахыт Кенжеев (Монреаль). РУКОПИСНОЕ ВРЕМЯ

*  *  *
Я не помню, о чём ты просила. Был - предел, а остался - лимит,
только лесть, перегонная сила, перезревшее  время томит -

отступай же, моя Ниобея, продирайся сквозь сдавленный лес
стрел, где перегорают, слабея, голоса остроклювых небес -

да и мне - подурачиться, что ли, перед тем как согнусь и умру
в чистом поле, в возлюбленном поле, на сухом оренбургском ветру -

перерубленный в поле не воин - только дождь, и ни звука окрест,
лишь грозой, словно линзой, удвоен крепостной остывающих мест.


*  *  *
Уеду в Рим и в Риме буду жить,
какую-нибудь арку сторожить
(там много арок - все-таки не Дрезден),
а в городе моем прозрачный хруст
снежка, дом прежний выстужен и пуст
и говорит <хозяева в отъезде>

автоответчик, красным огоньком
подмигивая. Рим, всеобщий дом!
Там дева-мгла склоняется над книгой
исхода, молдаван, отец семье,
болтает с эфиопом на скамье,
поленту называя мамалыгой.

Живущий там - на кладбище живёт.
Ест твердый сыр, речную воду пьёт,
как старый тис, шумит в священной роще.
Уеду в Рим и в Риме буду петь.
Там оскуденье времени терпеть
не легче, но естественней и проще.

Там воздух - мрамор, лунные лучи
густеют в католической ночи,
как бы с небес любовная записка...
А римлянин, не слушая меня,
фырчит: <Какая, Господи, херня!
Уж если жить, то разве в Сан-Франциско>.


*  *  *
Говорил тарапунька штепселю: дело дрянь.
Отвечал ему штепсель: не ссорятся янь и инь.
У одних на дворе полынь, у других - герань.
Мир прозрачный устроен просто, куда ни кинь.

Вертихвостка клязьма спит, не дыша, в заливных лугах.
Добивая булыжником карпа, пыхтит старик,
и зубастый элвис, бегущий на трёх ногах,
издаёт с берцовой кости игрушечный львиный рык.

И полночный люд, похоронный пиджак надев,
наблюдает молча, пока за ним не следят:
превращаются школьницы в дерзких и жалких дев,
превращаются школьники в мытарей и солдат.

Мы не верили ни наветам, ни вещим снам,
а теперь уже поздно: сквозь розовый свет в окне
говорящий ангел, осклабясь, подносит нам
чашу бронзовую с прозеленью на дне.

 

*  *  *
Не спеши, приглядись к бесполезным облакам. Кто же их рисовал
и пускал по отлаженным безднам? То ли ласточка, то ли нарвал
проплывает, то - щука горбатая. Если мир наш и впрямь нехорош,
он чреват непомерной расплатою: не спасёшься, а просто умрёшь.

Уверяют, что если вглядеться, как в питона - праматерь в раю,
различишь наверху своё детство, свою старость, и юность свою.
Сколько чаши такой ни подслащивай -
всё горька, словно горный бальзам.
Не узнать со спины уходящего - как по камешкам, по облакам.

Тот, кто жизнь разрывает и вяжет, кто за нас воссиял и воскрес,
обернётся и ласково скажет: вот животные средних небес.
Вам - Икар воскокрылый, и карий
глаз, лишь пар, только горестный хмель.
Не понять этих временных тварей вам, растениям нижних земель.

В небесах одиноко и сиро, а земля, парадиз для иных,
лишь развалины верхнего мира, отражённые в водах ночных.
Не тебе одному он советовал, посылал фиолетовый свет...
Ты ведь знаешь - для господа этого ни пространства, ни времени нет.

 

Элиягу Бар-Яалом (Хайфа). АДАМБО

(отрывок)

Человечек долго смотрел на мастера Мирандолу, потом наконец моргнул и сказал:
- Я вначале думал, что все беды от того, что я вишу на нитках, а ты мной управляешь. Мол, это моё достоинство принижает. Типа, я от этого не такой полноценный человек. Дескать, вот начну сам двигаться - сразу стану полноценным, серьёзным, уважаемым гражданином навроде нашего премьер-министра. Оттого и сбежал.
Мастер Мирандола грустно улыбнулся. Он хотел сказать: это тебе только кажется, что наш премьер-министр не висит на нитках. Вместо этого он спросил:
- А теперь что ты думаешь?
Адамбо медленно-премедленно поднял голову.
- Я думаю, что люди - они разные бывают. Вот один откроет рот - все от восторга прыгают, а другой, даже если молчит, всё равно кажется, что слишком много разговаривает. Наша Тричелла вот сызмальства всем мама, а может, и бабушка, а есть такие, что и в бабках девки. - Задумался на минуту, пошевелил губами и продолжил: - А есть марионетки. Им на роду написано на нитках висеть, иначе бы их без ниток сработали бы. А если марионетка не висит на своих нитках, она всё равно остаётся марионеткой... просто очень негодной марионеткой.
Мастер Мирандола нахмурился, даже открыл рот, но Адамбо сразу продолжил:
- А я знаю! Ты сейчас спросишь про эту самую свободу выбора, про которую ты нам твердишь каждый день. А то как же! Я уж как раз тебе про неё собрался говорить. Выходит так, что есть у марионетки свобода выбора. Только она, эта свобода, не типа висеть или не висеть, а типа у кого висеть, у какого кукольника. Вот я, как это понял, так в чём был и пошёл домой, потому как если уж висеть, то уж лучшего кукольника, чем ты, мастер Мирандола, на свете нет и мне не надо. Вот как.

 

Екатерина Сокрута (Донецк). СО СКОРОСТЬЮ СЛОВА

ЧЕРНОВИК

А то-то и страшно, что дрогнет разок рука -
и резкий щелчок! -
        и пронзительно яркий свет...
Никто не спросит <восстановить из черновика?> -
по той причине, что, в общем-то, смерти нет.
А раз нет её,
        то не о чем говорить.
Разумеется, нет,
        здесь запрещено курить.
Нет, это не ад. Это так, перевалочный пункт.
Нет, дозвониться Богу нельзя, он занят.
Ты понимаешь: немножко - а всё-таки врут.
Ну, ты здесь новенький, всякий тебя обманет.
Вспоминаешь, как жил, к серой стеночке прислонясь...
А время уже закончилось - не идёт.
И жизнь - она не то чтоб не удалась -
ты просто не думал, что это - последний взлёт.
И хочется плакать,
        голову снявши -
                по волосам.
Но расслабляться - никак -
ты всё понимаешь сам.

...Тебе это снится. Ты, видно, нечист душой.
К утру восстановят. Всё будет хорошо.

 

ВЛАСТЬ НЕСБЫВШЕГОСЯ

Знаешь, из окна чужого дома в чужом городе ночью собственная жизнь выглядит как-то дурацки. Словно опять семнадцать, сдаёшь экзамен, что-то учил, но никак не можешь собраться, настроиться, перестать теребить измученную рубашку, перестать заикаться, перестать бояться промашки. Мегаполисы никогда не спят, там, в ночи, безусловно, люди - их движение не привлекает взгляд, но ты смотришь, потому что завтра тебя не будет, а они останутся, ты уйдешь, а они останутся, не иначе - и тут пробирает противная злая дрожь - неужели ты правда так мало значишь? Почему ты ещё не сказал, не решил, не спел, не слетал на Луну, не открыл вакцину от смерти? Почему ты даже в нужный поезд не сразу сел, почему не надел футболку с надписью <Верьте, люди! Я делаю, что могу. Я живу на пределе видимого. Я слышу гимны сфер!> Почему жизнь сгибает тебя в дугу, а не ты её? Почему на твой стол в конверте не ложатся приветы из дальних стран, почему ты не знаешь всех языков и знаков? Почему ты не стал ни жертвой инопланетян, ни активным противником войн в Ираке? Но послушай, ведь все возможно: за столько лет ты впервые подумал об этом - а вдруг не поздно? Ты идёшь на кухню, там, не включая свет, ставишь чайник. И выходишь курить под звёзды.


КОЛОКОЛЬЧИК

Они учили меня небрежно сорить деньгами, молчать, когда нужно, улыбаться одними губами, говорить не то, что хочешь (для меня это было открытием), работать и в одиночку, и с врагами, и под прикрытием. Они рассказывали мне, что добро и зло относительны, что нет никакого <хотелось бы>, примеры всегда поучительны, а кто не учится - того сбрасывают со скалы общественных мнений. И на всех одна шкала, и у этой шкалы не бывает несовпадений: чего стоишь, то ты и есть - исчисление в любой валюте. Лучшее покрытие для души - жесть, лучшая примета... ну, просто сплюньте и не верьте приметам. Верьте только себе - но даже при этом проверяйте как минимум дважды. Все эти рассуждения о судьбе проходят, когда однажды попадаешься на собственной нерадивости и понимаешь, что тебя давно обогнали, а все, что нам было отпущено, - потрачено, проморгали, уже не нагонишь, обидно, и, значит, думай - как жить, что по ходу видно, какие выходят суммы, не только в деньгах - но в целом. Учись. Наблюдай за нами. Не пиши на запястьях мелом. Не носись со своими снами.

А я стою, киваю, ничего про это не понимаю, не поддаюсь обучению, привыкаю, как к наказанию, не давайте мне поручений, не ищите меня глазами, мне не нужно чужих понтов, иномарок, Габано-Дольче. Кто-то должен следить за порядком слов и ещё звонить в колокольчик. Чтобы вам было тревожно, чтоб вы не жили так по-дурацки, чтобы помнили, что жить - сложно, что душе без вас не прорваться к небу, к Богу , ко всему, что ей нужно и дорого. А с ней нельзя так строго: без неба душа умирает от голода и никакие таблетки, дорогие врачи, финансы, аудит - не спасут. Она и сейчас горчит, а скоро устанет и замолчит. И поэтому мне ничего не остаётся, кроме пустого звона. Колокольчик горит на солнце. И трезвонит, как заведённый.

 

Сергей Стрелецкий (Санкт-Петербург). ДУНЬКА

(отрывок)

Услышав однажды краем уха, как ласково и уважительно генерал поминает Дуньку, Борцов простодушно принялся наводить справки и столкнулся с окружающей эту тему атмосферой глубочайшей тайны. С ним, штабным офицером, отказывались говорить о Дуньке и старшие по званию, и младшие. Некоторые сослуживцы сразу и прямо сообщали ему, что не знают об этом ничего, и не верить им Борцов не мог. Другие же отделывались недомолвками и полунамёками, напускали туману, так что было видно, что они также мало что знают, но признаться в этом не хотят.
Несмотря на природное любопытство, Борцов в конце концов всё-таки списал бы тему в глубоко секретные, если бы на совещании в конце мая Безобразов не приказал именно ему выяснить у Дуньки её готовность к планировавшемуся наступлению. По тону генерала было понятно: Владимир Михайлович и мысли не допускает, что офицеру его штаба ничего о Дуньке не известно.
Борцову пришла мысль испросить у Безобразова письменного приказа, из которого можно было понять хотя бы какие-то детали и подробности, но, подумав, от идеи сей капитан отказался. Вместо этого Борцов просто отправился к связникам и, сославшись на приказ командующего корпусом, потребовал немедленно соединить его с Дунькой. Отправили вестового, который вернулся три четверти часа спустя с какой-то местной бабой, которая и выглядела дурой, и других стратегических преимуществ не имела.

 

Евгений Сусоров (Екатеринбург). Письма кавалера д'Альби

(отрывок)

... Да нет, какая, к дьяволу, любовь?
Так. Вопль плюс-ядра по антимиру.
Руслан пришёл спасать свою Людмилу,
а та уж давит с дядькою клопов,

повизгивая слабо в такт постели...
Вы спрашивали - как я здесь? Ах... ну...
Я - как это помягче - шёл ко дну,
а дна всё нет и нет. Так пролетели
три века. Клином вышибают клин,
и с кем другим - так это было б верно...

...Она была хозяйкою таверны
или... не помню. Жаждою палим,
я прислонился к этой чудной грудке -
и вскоре проклял всё, что мог проклясть.

Я сам - кобель. Но если  э т о  - страсть,
то я кобель, что мирно дрыхнет в будке.

Лисёнок мой не ведал, что творил.
В ней было сил, как двушек в автомате
к полуночи. А впрочем,
        Божья Матерь -
люблю мосты, у коих нет перил!

Простите...
        Вы, как муху в коробок,
меня вогнали, ангел мой печальный,
горелой спичкой Вашего молчанья
в тюрьму постылых ласк. И, видит Бог,
я выпал весь, как джокер на сукно,
и ждал конца, кольца и Мендельсона.

Всё это было бы, ma chere, смешно,
как торт об фэйс, как старая кальсона...

Но Генрих Валуа, воздевши крест,
меня под Ла Рошель отправил драться.
(Об этом расскажу потом и вкратце.)
Вот был облом для вдов и для невест!

Я стал свободен. Милая обуза
осталась в девках. Ваш монгольский лик
на время заслонили чёрный клык
мортиры, дым и дуло аркебузы.

Да нет... какая, к дьяволу, тоска?
Так. Ярость пули, пролетевшей мимо.
Мой плач - гримаса площадного мима,
пустой пугач, пердящий у виска.

Привет супругу, детям и Л.Н.
Я, кстати, тут недавно сдался в плен,
сижу у гугенотов в равелине,
так что заеду вряд ли. Смысл глядеть
на Ваше счастье, скучное, как клеть?

Прощаюсь.

P.S. Как Вам новый бред Феллини?

 

 

Для просмотра рекомендуем перейти в полноэкранный режим (кнопка перехода — на нижней панели).