«Стихотворения». Ирина Ратушинская

Ирина Ратушинская родилась в 1954 году в Одессе. В 1982 году «за антисоветскую агитацию и пропаганду» Ирина была арестована. Приговор — 7 лет лишения свободы и пятилетняя ссылка. Формулировка казалась невероятной: «за распространение клеветы на советскую власть в стихотворной форме». Это был один из последних политических процессов СССР — и очень суровый приговор для молодой женщины.

Ирина продолжала писать и в заключении. Странно и даже страшно видеть под светлым, оптимистичным стихотворением подпись «1982 год. Тюрьма КГБ». К счастью, в 1986 году после множества писем и обращений Ирину освободили. Но когда они с мужем выехали для лечения в Великобританию, обоих лишили советского гражданства. Следующие девять лет они провели в эмиграции.

С 1998 года Ирина живёт в Москве. Её книги изданы в 18 странах. Но при этом «Стихотворения» — первая книга стихов Ратушинской, выходящая в России. Мы гордимся, что именно издательству «БастианBooks» выпало сделать читателям этот чудесный подарок.

399.00 Р
PS00005
Временно нет

Ирина Ратушинская. «Стихотворения» (книга стихов)

«Стихотворения» — самый полный на данный момент поэтический сборник Ирины Ратушинской. В него вошли уцелевшие ранние стихи, стихи, написанные во время ареста и в заключении, а также стихотворения последних лет, ранее нигде не публиковавшиеся.

 

М.: БастианBooks, 2012. — 364 с.: ил.
ISBN 978-966-492-231-3

Переплет твёрдый.

Тексты приводятся в авторской редакции.

Редактор Лин Лобарёв.
Компьютерный набор Евгении Спектор.
Обложка Марии Кустовской.
Иллюстрации Дарьи Алабышевой.
Корректоры Алия Зубаирова, Анна Конкина.
Верстка Алёны Митюшовой.


Подписано в печать 10.01.2012. Формат 84×90 1/32

Гарнитура «Журнальная». Усл. печ. л. 12,5. Уч.-изд. л. 14,5.
Отпечатано с готового оригинал-макета по технологии Print-on-Demand.

На 1 октября 2014 года тираж составляет 300 экземпляров.

Как всегда в книгах нашего издательства, каждый экземпляр пронумерован вручную.

Сообщения не найдены

Написать отзыв

Избранные тексты из книги Ирины Ратушинской «Стихотворения»


 

ОДНОКЛАССНИК

Странный сон приснился мне сегодня:
Расстрелять меня должны на рассвете.
И сижу я в бетонном подвале,
А рассвета из подвала не видно.
И является мой одноклассник.
Мы сидели с ним за одной партой,
И катали друг у друга заданье,
И пускали бумажного змея
(Правда, он не взлетел почему-то...)
Одноклассник говорит:
— Добрый вечер.
Как тебе не повезло. Очень жалко.
Ведь расстрел — это так негуманно.
Я всегда был за мягкие меры.
Но меня не спросили почему-то,
Сразу дали пистолет и прислали.
Я ведь не один, а с семьёю.
У меня жена и дети: сын и дочка.
Вот, могу показать фотографии...
Правда, дочка на меня похожа?
Понимаешь, у меня старуха-мама,
Мне нельзя рисковать её здоровьем.
Нам недавно дали новую квартиру,
В ванной — розовые кафельные стены.
А жена хочет стиральную машину.
Я ведь не могу... И бесполезно...
Всё равно мы ничего не изменим.
А у меня путёвка в Крым, в санаторий.
Ведь тебя же всё равно... на рассвете.
Не меня бы прислали, так другого,
Может быть, чужого человека.
А ведь мы с тобой вместе учились
И пускали бумажного змея.
Ты представить себе не можешь,
Как мне тяжело... Но что делать?
Я всегда переживаю ужасно,
У меня на прошлой неделе
Появился даже седой волос.
Ты ведь понимаешь... работа!
И смущённо смотрит на манжеты,
И боится со мной встретиться взглядом.
А рассвета из подвала не видно,
Но, наверно, он уже наступает,
И в растрёпанном ветрами небе
Косо падают
                  бумажные
                                змеи.
И тогда он пистолет берёт с опаской
И, зажмурившись, стреляет мне в спину.

 

*  *  *

— Скажи мне правду, цыганка,
К чему мне приснился ветер?
— Неправда. Он тебя любит.
А ветер снится к дороге.

— Скажи мне, цыганка, правда,
У нас судьба на ладони?
— Дай руку. Он тебя любит.
А это — к дальней дороге.

— Цыганка, скажи, к чему же
У нас догорела свечка?
— А это к скорой разлуке
И самой дальней дороге.

— Цыганка, скажи, что это
Неправда! Скажи, цыганка,
Что это не та дорога!
— Не бойся. Он тебя любит.

 

ВАЛЬС С ЗОНТИКОМ, ШАРМАНКОЙ И ПИРОГОМ

Я шляпу надену и выйду гулять
Сегодня в четвёртом часу.
Я дома оставлю буфет и кровать,
А зонтик с собой понесу.

И будут все говорить мне: «Сэр,
Какой замечательный цвет и размер
У вашего зонтика, сэр!..»
И буду я отвечать: «О да,
Такого не видели вы никогда.
Мне тётушка Несси прислала его
На прошлое Рождество!»

Я шляпу надену и щёлкну ключом,
А чтоб веселее идти,
Повешу шарманку через плечо
И буду играть по пути.

И будут все говорить мне: «Сэр,
Какой замечательный звук и размер
У вашей шарманки, сэр!»
И буду я отвечать: «О да,
Такого не слышали вы никогда.
Её подарил мне мой дядюшка Билл
И ручку крутить научил!»

Я шляпу надену, ступлю за порог,
А чтобы подольше гулять,
Возьму с собой сладкий вишнёвый пирог
И буду идти и жевать.

И будут все говорить мне: «Сэр,
Какой замечательный вкус и размер
У вашего кушанья, сэр!..»
И буду я отвечать: «О да,
Такого никто не едал никогда,
Пока я не взялся и сам не испёк
Мой сладкий вишнёвый пирог!»

 

*  *  *

Почему
Половина побегов — во сне?
(О, не бойся — не настигают!)
Темнота пересохла. Дожить бы!
Но в завтрашнем дне —
Половина другая.

От живых, что холодными пальцами правят судьбой,
Из ловушки зеркал,
Что, как устрицы, жадные створки
Приоткрыли — беги!
Не печалься, что там, за тобой.
За тобой ничего.
Вот они уже рвутся на сворке.

По пустыне асфальта,
По тверди —
Нестынущий след
Оставляя,
Сбиваясь,
Защиты просить не умея —
Мы уходим, бежим, задыхаемся...
Нет
Впереди Моисея.

 

*  *  *

А мы остаёмся —
На клетках чудовищных шахмат —
Мы все арестанты.
Наш кофе
Сожжёнными письмами пахнет
И вскрытыми письмами пахнут
Почтамты.
Оглохли кварталы —
И некому крикнуть: «Не надо!»
И лики лепные
Закрыли глаза на фасадах.
И каждую ночь
Улетают из города птицы,
И слепо
Засвечены наши рассветы.
Постойте!
Быть может — нам всё это снится?
Но утром выходят газеты.

 

*  *  *

Этот странный Четверг был на царство рождён,
Но надел шутовской наряд.
И правленье его началось дождём
С четырьмя ветрами подряд.
И на мокрых улицах было темно,
И мело по шоссе огнём,
А утро было отменено —
И никто не спросил о нём.

И пошла клоунада нежданных встреч,
И в упор фонари зажглись,
И срывали плащ с королевских плеч
Сквозняки из-за всех кулис.
И мы вдруг позабыли свои слова —
И никто никого не спас.
А в суфлёрской будке сидела сова
И навылет смотрела в нас.

А Четверг, смеясь, гремел бубенцом
И дурачился невпопад.
— Это просто, — кричал, — со счастливым концом,
А попробуйте наугад!
Вам сюжет не позволил бы жечь кораблей,
Я его высочайше отверг.
Я велю вам сегодня играть без ролей —
Божьей милостию Четверг!

И мы тогда на подмостки взошли,
И стояли — в руке рука —
И, ненужные небу, лежали в пыли
Бутафорские облака.
И нам был сценарием чистый лист
И отчаянье вместо слов,
И нам был безразличен галёрки свист
И молчание первых рядов.

А Четверг смотрел, а потом ушёл —
И никто не заметил, когда.
И Пятница следом взошла на престол,
Прекрасна и молода.

 

БАЛЛАДА О СТЕНКЕ

Да воздастся нам высшей мерой!
Пели вместе —
Поставят врозь,
Однократные кавалеры
Орденов — через грудь насквозь!
Это быстро.
Уже в прицеле
Белый рот и разлом бровей.
Да воздастся!
И нет постели
Вертикальнее и белей.
Из кошмаров ночного крика
Выступаешь наперерез,
О, моё причисленье к лику,
Не допевшему
До небес!
Подошли.
И на кладке выжженной,
Где лопатки вжимать дотла,
С двух последних шагов я вижу —
Отпечатаны
Два крыла.

 

*  *  *

Мы ёлку с тобой принесём — дикарёнка смешного,
И она от испуга замрёт у тебя на руках.
Как давно мне знаком этот детский рождественский страх —
Застеклённый огонь, и с мороза не вымолвить слова!

Я на робкую лапку надену кольцо с янтарём,
Я витую цепочку повешу ей вместо игрушки,
А потом ты ладонь проведёшь по колючей макушке
И, учтиво склонившись, поздравишь её с январём.

— С январём, наш зелёный малыш. Ничего, не гляди,
Что не постлана белая скатерть и стены чужие.
С январём, с январём! Это значит — декабрь позади,
Двадцать пятый мятеж позади, а мы всё-таки живы!

Не дрожи, дурачок, наш декабрь угоняет коней,
Не смотри — это просто от ветра колеблется штора...
Мы сейчас сочиним к нашей сказке хороший конец —
И поверим в него на сегодня. А завтра не скоро.

 

*  *  *

Не берись совладать,
Если мальчик посмотрит мужчиной —
Засчитай, как потерю, примерная родина-мать!
Как ты быстро отвыкла крестить уходящего сына,
Как жестоко взамен научилась его проклинать!
Чем ты солишь свой хлеб —
Чтоб вовек не тянуло к чужому,
Как пускаешь по следу своих деловитых собак,
Про суму, про тюрьму,
Про кошмар сумасшедшего дома —
Не трудись повторять.
Мы навек заучили и так.
Кто был слишком крылат,
Кто с рождения был неугоден —
Не берись совладать, покупая, казня и грозя!
Нас уже не достать.
Мы уходим, уходим, уходим...
Говорят, будто выстрела в спину услышать нельзя.

 

*  *  *

Самый лёгкий мне дан смех,
Самый смертный мне дан век,
Самый вещий мне дан свет —
Накрахмаленный вхруст снег.
И ни папертью, ни конём,
Ни разбитой стекляшкой вен —
Не унять остыванья в нём
До четвёртого из колен.
И куражится хриплый смерд,
Ветхой сказочки не щадя,
Как до плахи простелен след
По заплаканным площадям:

«Выдыхай-выдыхай слова —
Не впервой городить кресты!
Ай, горячая голова —
Кабы горлышку не простыть!»

Вот и замкнут мой первый круг:
В опозореннейшей из стран
Самый честный поэт — друг,
Самый грубый солдат — страж.
Так и жить на едином «нет»,
Промерзать на любом углу,
Бунтовать воробьём в окне —
Птичьим пульсом да по стеклу!
И не ведать, кому прочесть,
Несожжённый листок храня...
Изо всех обречённых здесь
Есть ли кто счастливей меня?

 

*  *  *

Где ты, княже мой?
На каких нарах?
Нет, не плачу: ведь обещала!
Мои очи — суше пожара.
Это только начало.
Как ты держишься? (Нет, я знаю:
лучше всех!) О, взять бы за руку!
Занавеска зимы сквозная
Гонит-гонит ветра по кругу —
До отчаянья.
Изнемог воздух
На решётке оставлять клочья.
Засыпаешь ли?
Уже поздно.
Я приснюсь тебе этой ночью.

 

*  *  *

Моя тоска — домашняя зверюшка.
Она тиха и знает слово «брысь».
Ей мало надо: почесать за ушком,
Скормить конфетку и шепнуть: «Держись».
Она меня за горло не хватает
И никогда не лезет при чужих.
Минутной стрелки песенка простая
Её утешит и заворожит.
Она ко мне залезет на колени,
По-детски ткнётся носом и уснёт.
А на мою тетрадь отбросит тени
Бессмысленный железный переплёт.
И только ночью, словно мышь в соломе,
Она завозится, и в полусне
Тихонько заскулит о тёплом доме,
Который ты ещё построишь мне.

 

*  *  *

Сложно жить летучей кошке:
Натянули провода.
Промахнёшься хоть немножко —
И калека навсегда!
Развели тоску такую,
Понавешали тряпьё...
Но лечу! Кто не рискует —
Тот шампанское не пьёт!
Виражи кручу я лихо,
Лучшим асам нос утру...
Догоняю воробьиху,
Хоть и в рот их не беру.
Мне приятно по привычке
Развлекаться по пути:
Выдрать хвостик Божьей птичке
И по ветру распустить.
Я люблю качать антенны,
Портить нервы паукам,
И заглядывать за стены,
И ходить по потолкам.
Я могу влететь в окошко
На девятом этаже,
Тихо скушать курью ножку,
Торт и мятное драже,
Глянуть в зеркало с улыбкой,
В ванной краны повертеть,
Изловить из банки рыбку —
И на крышу — песни петь.
Там уже под мокрым снегом
Пахнет мятой и луной,
Там не терпится коллегам
Поздороваться со мной.
Сколько рыжих, сколько серых
Стонет от моей красы!
Там такие кавалеры —
Со спины видны усы!
Март-апрель... Наверно, в мае
Буду нянчить я котят.
Ни за что не отвечаю,
Если тоже полетят!

 

ПОСЛЕДНИЙ ДРАКОН

Плохо мне, плохо.
Старый я, старый.
Чешется лес, соскребает листья.
Заснёшь ненароком — опять кошмары.
Проснёшься — темень да шорох лисий.
Утро. Грибы подымают шляпы.
Бог мой драконий, большой и добрый!
Я так устал: затекают лапы
И сердце бьётся в худые рёбра.
Да, я ещё выдыхаю пламя,
Но это трудно. И кашель душит.
В какой пустыне метёт крылами
Ангел, берущий драконьи души?
Мне кажется, просто меня забыли,
Когда считали — все ли на месте.
А я, как прежде, свистнуть не в силе,
Чтоб дохли звёзды и падал месяц.
Возьми меня, сделай такое благо!
В холодном небе жадные птицы.
Последний рыцарь давно оплакан
И не приедет со мной сразиться.
Я знаю: должен — конный ли, пеший —
Придти, убить и не взять награды...
Но я ль виноват, что рыцарей меньше
Ты сотворил, чем нашего брата?
Все полегли, а мне не хватило.
Стыдно сказать, до чего я дожил!
В последний рёв собираю силы:
За что я оставлен без боя, Боже?

 

*  *  *

Паучок-математик (грустней не придумаешь зверя!)
Всё старается тонкие лапки свои посчитать.
Но полученной маленькой цифре он мудро не верит
И сердито бормочет: «Не вышло опять ни черта!»
Он соткал чертежи, он углы вымеряет прилежно,
Он решает задачу с капустой, где волк и коза,
Но не верит ответу и снова шуршит безнадёжно,
И вздыхает: решение ясно, а как доказать?
Ах ты, чокнутый гений, распятый на координатах,
Чудачок-Пифагор, полоумный тюремный пророк!
Подожди уползать, я поверю твоим результатам!
Пораскинь вензеля, посчитай мне, пожалуйста, срок.

 

*  *  *

Куклу с моющимися волосами!
С голубыми испуганными глазами!
С круглой попкой и пальчиками-конфетками
Во дворе купала дочка соседки.
Вдохновенный обряд напоказ творила:
Наливала воду, взбивала мыло,
Локтем пробовала: не горячо? —
И лила на розовое плечо —
Дорогое, немецкое (мягкий пластик)!
Мы сгорали молча, в жестокой власти
Аккуратных ресничек в шёлковых бликах,
Добросовестных щёчек цвета клубники,
Русых локонов и ладошек зябких,
И бесстыдства кружев, снятых хозяйкой.
А наш худенький круг обходила зависть
И моргала пластмассовыми глазами.
И уже выбирала: кого — себе —
Навсегда? Кому судьба — поседеть
У неё под мякотью локотка,
В пышной сласти сахарного лотка,
В нежной ванночке, что в коробку — комплект! —
Упакована? Кто за входной билет
В изобильную благодать
Первым взносом — попросить дать
Подержать! Дотронуться! Посмотреть!
Заплати — и конец игре!
И щенкам, посягающим на газон,
И слезам над обиженной стрекозой,
И ещё чему-то. Мы знали это,
Отступая в босяцкую вольность лета:
К самодельным коням, хворостинке-шпаге,
Треугольному киверу из бумаги...
Как с арены звери, презрев опилки,
Мы ушли, деревянно держа затылки.
И свой гордый выбор перестрадали,
Подчиняя сердце такту сандалий.

 

*  *  *

Мне в лицо перегаром дышит моя страна.
Так пришли мне книгу, где нет ничего про нас.
Чтобы мне гулять по векам завитых пажей,
Оловянных коньков на крышах и витражей,
Чтоб листать поединки, пирушки да веера,
Чтоб ещё не пора — в костёр, ещё не пора...
И часовни ещё звонят на семи ветрах,
И бессмертны души, и смеха достоин страх.
Короли ещё молоды, графы ещё верны,
И дерзят певцы. А женщины сотворены
Слабыми — и дозволено им таковыми быть,
И рожать сыновей, чтобы тем — берега судьбы
Раздвигать, и кольчуги рвать, и концом копья
Корм историкам добывать из небытия.
Чтоб шутам решать проблемы зла и добра,
Чтобы львы на знамёнах и драконы в горах,
Да в полнеба любовь, да весёлая смерть на плахе,
А уж если палач — пускай без красной рубахи.

 

*  *  *

О нём толковали по всем лагерям,
Галдели в столыпинских потных вагонах,
И письма писали о нём матерям,
И бредили в карцере хрипнувшим горлом.
Давно ли сидит он — не помнил никто,
Но знали: делился пайком и заваркой,
И отдал мальцу на этапе пальто,
А в зоне голодных кормил с отоварки.
И спутав со слухом невнятную быль,
Гадали: за что он влетел в арестанты?
Одни говорили: за то, что любил.
Другие шептали, что за пропаганду.
А он им паёк в колбасу превращал,
Лечить их не брезгал — чесотка ли, вши ли.
А женщин жалел, понимал и прощал.
И даже не требовал, чтоб не грешили.
Он боль унимал возложеньем руки,
Учил: вы не звери, пора бы из клеток...
И самые верные ученики
Его продавали за пачку таблеток.
А он говорил: ваши души во тьме,
И что, мол, с вас спросишь,
И гневался редко.
А впрочем, болтали в Бутырской тюрьме,
Что он за донос изувечил «наседку».
Одни уходили, отмаявши срок,
Другие амнистии ждали напрасно,
А он под неё и попасть бы не мог,
Поскольку считался особо опасным.
Но четверо зэков, уйдя по домам,
О нём записали, что знали, в тетрадку.
Их тут же забрали, и к новым делам
Подшили их записи — всё по порядку.
И взяли его — неизвестно куда.
И где он теперь — в рудниках или ссылке,
А может, под коркой сибирского льда —
Спросите попутчиков на пересылке.

 

*  *  *

Мне сегодня плохо. Милый, не семь же лет —
Полувальсом — по бедам, как по воде!
Да, не нашей породе — знаю — себя жалеть,
Но сегодня никто не увидит,
Не вспомнит — где
Улыбаюсь, держусь и в письмах шутки шучу.
Мне сегодня плохо: отпустите меня
Из бессмертия! Пятый угол ищу!
У Владимира колокола звонят —
Не по мне, и не разобрать, по ком!
Я не слышу, я уже далеко.
И по ком в телефон кричат и не спят ночей,
И по ком окаянный взгляд — знаю, знаю чей —
Плавит хор свечей и олифы лоск,
Богородицу доводя до слёз:
— Заступись!
А куда ей, бедной, с дитём —
За других? Своего не сберечь: растёт!
И, беспомощная, плачет — а что ещё?
— Опусти глаза, не мучь! Горячо!
Ну не плачь, голубка, всё, он сейчас уйдёт,
И твои ожоги сбрызнут святой водой,
И твои печали залечат колокола...
Ну, уж ведь легче? Это он не со зла.
Он не будет больше, я напишу: не смей!
Мне совсем не плохо!
И — рожицу на письме.

 

*  *  *

Вот и стихли крики, Пенелопа,
Покрывало в сторону!
Он вернулся, твой высоколобый,
К сыну и престолу.
К лошадям своим и горожанам,
К ложу из оливы...
Ни разлучница не удержала,
Ни эти, с Олимпа.
Вытер меч, меняя гнев на милость,
Дышит львино...
Раз рука его не усумнилась —
Значит, нет невинных!
Всем злодеям вышло наказанье
От законной власти...
Вот рабыни смоют кровь с мозаик —
И начнётся счастье.

 

*  *  *

Вот их строят внизу — их со стенки можно увидеть.
(Ну, а можно и пулю в невежливый глаз получить!)
Золочёные латы (это — в Веспасиановой свите),
Гимнастёрки солдат, да центурионов плащи.
Завтра эти ребята, наверное, двинут на приступ.
И, наверно, город возьмут, изнасилуют баб —
И пойдёт, как века назад и вперёд, — огонь да убийства.
Если спасся — счастливый раб, если нет — то судьба.
Храм, наверно, взорвут и священников перережут.
Впрочем, может, прикажут распять, сперва допросив.
Офицеры возьмут серебро, солдаты — одежду —
И потянутся пленные глину лаптями месить.
А потом запросят ставку — что делать дальше?
И связист изойдёт над рацией, матерясь.
Будет послан вдоль кабеля рвущийся к славе мальчик,
Потому что шальною стрелой перешибло связь.
А другая стрела его в живот угадает.
А потом сожгут напалмом скот и дома,
Перемерят детей колесом
И стену с землёй сравняют,
Но, возможно, не тронут старух, сошедших с ума.
И не тычьте в учебник: истории смертники знают —
Прохудилось время над местом казни и дало течь.
Дай вам Бог не узнать, что видит жена соляная:
Автомат ППШ или римский короткий меч?

 

*  *  *

Ну так будем жить,
Как велит душа,
Других хлебов не прося.
Я себе заведу ручного мыша,
Пока собаку нельзя.
И мы с ним будем жить-поживать,
И письма читать в углу.
И он залезет в мою кровать,
Не смывши с лапок золу.
А если письма вдруг не придут —
(Ведь мало ли что в пути!) —
Он будет, серенький, тут как тут
Сердито носом крутить.
А потом уткнётся в мою ладонь:
— Ты, мол, помни, что мы вдвоём!
Ну не пить же обоим нам валидол,
Лучше хлебушка пожуём!
Я горбушку помятую разверну,
И мы глянем на мир добрей.
И мы с ним сочиним такую страну,
Где ни кошек, ни лагерей.
Мы в два счёта отменим там холода,
Разведём бананы в садах...
Может, нас после срока сошлют туда,
А вернее, что в Магадан.
Но, когда меня возьмут на этап
И поведут сквозь шмон —
За мной увяжется по пятам
И всюду пролезет он.
Я его посажу в потайной карман,
Чтобы грелся под стук колёс.
И мы сахар честно съедим пополам —
По десять граммов на нос.
И куда ни проложена колея —
Нам везде нипочём теперь.
Мы ведь оба старые зэки — я
И мой длиннохвостый зверь.
За любой решёткой нам будет дом,
За любым февралём — весна...
А собаку мы всё-таки заведём,
Но в лучшие времена.

 

*  *  *

А не пора ли обратно,
Мы так задержались тут.
Пересохнут наши каналы и ветры наши уснут.
Наши кони забудут руку, а планеты забудут бег.
Не пора ли, Отец,
От чужих берегов — к себе?
Всё, что Ты велишь, мы оставим в этом краю:
И своё дыханье, и труд,
И печаль свою.
Но, пройдя из конца в конец эту землю,
Ты видишь сам:
Мы на каждой тропе опознаны —
По глазам!
Мы у каждой стены расстреляны —
Без суда!
Сколько раз умирать, пока Ты не скажешь «да»?
Не пора ли обратно,
Мы выплатили долги —
За себя, а потом ещё за других.
Мы стократно преданы, всё исполнено — что ещё?
Под какую лавину ещё подставлять плечо?
Между двух врагов кидаться —
В какой борьбе?
И какое небо ещё держать на себе?
Наши кони ждут, Отец,
Наши травы медлят расти!
Посмотри — мы прошли все назначенные пути,
В здешний камень врезали
Все слова, что стоит сказать —
Ради права уйти,
Не оглядываясь назад.

 

*  *  *
            детям тюремщицы Акимкиной

В этом году — семь тысяч
Пятьсот девяносто четвёртом
От сотворенья мира —
Шёл бесконечный снег.
Небесная твердь утрами
Была особенно твёрдой,
И круг, очерченный белым,
Смыкался намертво с ней.
Дело было в России.
В Мордовии, чтоб точнее —
В стране, вошедшей в Россию
Полтысячи лет назад.
Она за эту заслугу
Орден теперь имеет,
Об этом здесь регулярно
По радио говорят.
И песни поют — про рощи
С лирическими берёзами.
Поверим на слух: с этапа
Не очень-то разглядишь.
Зато здесь растут заборы,
И вышки торчат занозами,
И путанка под ветрами
Звучит, как сухой камыш.
Ещё тут водятся звери:
Псы служебной породы.
Без них — ни этап, ни лагерь,
И ни одна тюрьма —
Испытанная охрана
Всех времён и народов:
Про них уж никто не скажет,
Что лопают задарма.
А небо над этим краем
Утверждено добротно:
Оно не сдвинется с места,
Хоть годы в него смотреть.
А если оно замёрзло —
Так это закон природы
Приводится в исполненье
В положенном декабре.
...Шёл снег — четвёртые сутки,
И в камере мёрзли бабы —
Совсем ещё молодые:
Старшей — двадцать один.
— Начальница, — говорили, —
Налей кипятку хотя бы,
Позволь хотя бы рейтузы —
Ведь на полу сидим!
А им отвечали: — Суки,
Ещё чего захотели!
Да я бы вам, дармоедкам,
Ни пить, ни жрать не дала!
А может, ещё вам выдать
Валенки да постели?
Да я б вас вовсе держала,
Свиней, в чём мать родила!
Ну что ж, они заслужили
Ещё не такие речи:
Небось не будет начальство
Зазря сюда посылать!
Зима — так пускай помёрзнут,
Ведь не топить им печи.
На то и ШИЗО — не станут
Сюда попадать опять!
Небось не голые — выдали
Казённые балахоны.
Да много ли им осталось —
Дело уже к концу...
Они уже обессилели.
Лежат, несмотря на холод,
И обнаглевшие мыши
Бегают по лицу!
А впрочем, никто не умер.
Вышли, как отсидели.
И нечего выть над ними:
Калеки, да не с войны!
Кто — через десять суток,
Кто — через две недели...
А застудились — некого
Кроме себя винить!
Пускай отбывают сроки
Законного наказанья,
Да лечатся на свободе,
А тут и без них возня!
А что рожать не смогут —
Они пока и не знают.
Да, если толком подумать,
Не их это дело — знать.
Потом, конечно, спохватятся,
Пойдут по врачам метаться,
В надежде теряя разум,
Высчитывать мнимый срок...
Заплачут по коридорам
Бесчисленных консультаций,
И станет будить их ночью
Тоненький голосок:
— Мамочка, ты слышишь?
Ты меня слышишь?
Помнишь, тебе снилось,
Что ты родила?
Съели меня мыши,
Серые мыши.
Где же ты,
Где же,
Где же ты была?
Мама, мне здесь холодно —
Заверни в пелёнку!
Мне без тебя страшно —
Что ж ты не идёшь!
Помнишь, ты хотела
Девчонку,
Девчонку?
Что же ты,
Что же —
Даже и не ждёшь?
...А в общем-то, что случилось?
Другие орут в роддоме.
Народу у нас хватает —
На миллионы счёт!
Найдётся, кому построить
Заводы, цеха и домны,
Найдётся — кому дорога,
Найдётся — кому почёт!
Ещё не такие беды
С лица истории стёрты —
Так эта ли помешает
Работать, петь и мечтать
Сегодня, сейчас — в семь тысяч
Пятьсот девяносто четвёртом!
...От Рождества Христова —
Неловко как-то считать.

 

СВЯТОЙ ГЕОРГИЙ

Ах как много драконов на свете!
Что с того, что один убит?
Бьётся-бьётся в кольчугу ветер,
Брызжет облако из-под копыт.
А внизу — города, народы
И — квадратиками — поля.
Там веками ищут свободы,
Только ей не гнездо — земля.

Только там она — редкой гостьей:
Осенит — и махнёт крылом.
Плачут матери на погосте:
— Что ж вы, мальчики, напролом
Шли? На жизнь и смерть присягали?
Не спускали своих знамён?
Полегли — без крестов и регалий,
А над нами снова — дракон!

И откуда столько берётся?
И куда ж ты смотришь, святой?
И солдаты, и полководцы —
На земной груди на крутой
Спят. Их видно оттуда, сверху?
Спят. Над ними свет голубой.
И на утреннюю поверку
Не поднять их простой трубой.

Что ж ты смотришь, святой Георгий?
И Георгий берёт копьё.
Над землёю — родной и горькой —
Красным заревом бой встаёт.
Но так много в мире драконов,
Много битв и ночных погонь!
И опять — упрямо, бессонно —
Скачет небом крылатый конь.

Иллюстрации для шмуцтитулов нарисовала Дарья Алабышева.

 

 

  • «4 года строгого режима — за стихи». Расшифровка передачи «В поисках смысла» с Еленой Зеленской, 2012 год (саму передачу можно увидеть в разделе «Видео»)

— Дело в том, что я из тех авторов, которые сроду никогда ни на одном этапе моей жизни не обращались ни в издательство журналов, ни в издательство книжное. Если кому-то нужны мои тексты — эти люди приходили ко мне, как и издатели этой книги, и говорили: «А давайте мы Вас издадим». Или этого не было. Я все-таки прирожденный самиздатский поэт, у меня есть интернет, мой родной самиздат. И я хорошо воруемый автор.

Читать полностью >>>

  • «К моменту ареста я уже понимала, как опасно сломаться» - интервью журналу «Нескучный сад», 2012 год

— Новый сборник благополучно висит в интернете и книжкой выйдет буквально со дня на день. Премий я за свою жизнь наполучала достаточно. В клубах иногда выступаю. Если зовут, я редко отказываюсь — прихожу, читаю стихи, отвечаю на вопросы. Но я палец о палец не ударю, чтобы куда-то влезть и вылезть. Если стихи хороши — достаточно их выпустить из рук, и они пойдут. В конце концов, в молодости я писала стихи, пускала в самиздат, а после ареста мне сообщили, что мои стихи найдены при обысках в четырех городах. Приятно.

Читать полностью >>>

  • «Никто не посмел сорвать крест», интервью православному порталу «foma.ru», 2008 год

— Политзаключенных старались изолировать от прочих зэков, потому что считали нас особенно опасными для окружающих. А вдруг все заключенные бросят воровать и начнут писать стихи? Что же тогда будет с советской властью? Но полная изоляция не удавалась. Мне приходилось бывать и в следственных изоляторах, и на этапах, и на пересылках…

Читать полностью >>>

  • «Мордовские лагеря и "Моя прекрасная няня"», интервью журналу «Русская жизнь», 2007 год

— Я тогда еще в Америке была, и однажды меня пригласил к себе Боб Беренштайн, президент Random House, - издатель, который в Америке контролирует, скажем так, очень многое. Я помню, как он, положив по-американски ноги на журнальный столик, объяснял мне - Ирина, в Америке я решаю, кто писатель, а кто нет. А у тебя сейчас выходит новая книжка, ее успех или неуспех зависит от меня. Хочешь, чтобы она стала бестселлером? Тогда организуй Helsinki Watch в Англии, мы профинансируем. Я ответила - не буду этим заниматься, мне Англия ничего плохого не сделала. И он очень спокойно сказал - Ну, смотри, Ирина, я ж тебе говорил.

Читать полностью >>>

  • «Поэт, прозаик, эссеист, участница правозащитного движения Ирина Ратушинская». Интервью на «Радио Свобода», 2005 год

«...Иосиф Бродский в предисловии к одной из ваших книг написал: "Политическое судопроизводство преступно само по себе. Осуждение же поэта есть преступление не только уголовное, но, прежде всего, антропологическое, ибо это преступление против языка - против того, чем человек отличается от животного. На исходе второго тысячелетия после рождества Христова осуждение 28-летней женщины за изготовление и распространение стихотворений неугодного государству содержания производит впечатление дикого, неандертальского вопля. Точнее, свидетельствует о степени озверения, достигнутого первым в мире социалистическим государством"».

Читать полностью >>>

  • «Плагиат наоборот» — о стихотворении «У, родина!», которое приписывают Ирине Ратушинской

«Приношу свои извинения Ю.Нестеренко, а также тем читателям моего блога, которых невольно ввела в заблуждение, обозначив автором стихов Ирину Ратушинскую. К сожалению, сам автор (Юрий Нестеренко) способствовал ошибкам идентификации, поскольку так неудачно оформил эпиграфы, что ниже расположенное стихотворение невольно смотрелось принадлежащим И.Ратушинской...»

Читать полностью >>>


Ссылки на сторонние сайты

Ирина Ратушинская в Википедии   >>>>

Проза Ирины Ратушинской на сайте Lib.ru   >>>>

Ирина Ратушинская в книжном клубе «Гиперион» 20 июня 2011.

Запись Rualev. В начале съемки видна часть разговора, во время которого Ирина Борисовна дала согласие на выпуск своей книги стихов в издательстве «БастианBooks».

Запись с другой камеры.

 


Ирина Ратушинская в книжном клубе «Гиперион» 20 марта 2012. Творческий вечер по случаю выхода первой в России книги стихотворений

Запись с веб-камеры.

Запись с другой камеры.

Часть 1.

Часть 2.


Елена Зелинская и Ирина Ратушинская в программе «В поисках смысла», 2012 год

Для просмотра рекомендуем перейти в полноэкранный режим (кнопка перехода — на нижней панели).

Елена Фролова «Улетай, мой белый...»


Игорь Белый «Вальс с зонтиком, шарманкой и пирогом»


Группа Алоэ «Про мыша»


BluesMiker «Подумаешь, сгрызли метлу от ступы!..»


Сауроныч «Последний дракон»


Владимир Новиков «Снегопад», «Февраль»


Вся книга в формате fb2. (Ratushinskaya_Stihotvoreniya.418069.fb2.zip, 2,823 Kb) [Скачать]